Присоединяйтесь к нашим группам

Официантка получила пощечину в Ницце или как исламисты навязывают новые порядки во Франции

Официантка получила пощечину в Ницце или как исламисты навязывают новые порядки во Франции
В Ницце официантка получила пощечину, потому что подавала спиртное во время рамадана.
15 06 2016
20:53

FIGAROVOX/БОЛЬШОЕ ИНТЕРВЬЮ -В Ницце официантка получила пощечину за то, что подавала спиртное во время рамадана. Жеральдина Смит утверждает, что набирающее обороты давление меньшинства может изменить повседневную жизнь.

FIGAROVOX: В Ницце официантка получила пощечину, потому что подавала спиртное во время рамадана. В книге «Улица Жана-Пьера Тэмбо» вы рассказываете о небольших происшествиях, которые свидетельствуют об утверждении религиозных законов в вашем квартале. Как это все происходило?

Жеральдина СМИТ: На примере микрокосмоса улицы Жана-Пьера Тэмбо в Париже я показала растущее давление меньшинства радикальных мусульман на обычную повседневную жизнь. Установленные исламом нормы с каждым днем становятся все больше и больше явственными. На первый взгляд казалось, что никаких серьезных изменений не происходило, но атмосфера стала совершенно другой. Особенно это коснулось женщин. На них стали косо смотреть из-за любой «неприличной» одежды, начиная с открытых рук. От молодежи стали требовать ходить в мечеть, вступать в мусульманские группы, распространять веру. Потом, в один прекрасный день булочник начал обслуживать сначала мужчин, а потом уже женщин… Школьные экскурсии отменили, потому что слишком многие родители-мусульмане не хотели, чтобы их девочки куда-то ехали вместе с мальчиками. Больше всего от этих перемен пострадали самые малообеспеченные и слабозащищенные жители района, у которых не было средств, чтобы поехать куда-нибудь в отпуск с детьми, и слишком «мягкие» по мнению фундаменталистов торговцы-мусульмане. В своей книге я привожу в пример историю одного владельца пиццерии из Туниса, которого бесконечные претензии со стороны исламистов в конечном итоге вынудили сменить место жительства: они требовали, чтобы он закрывал пиццерию на время молитвы, чтобы его жена носила хиджаб, чтобы он продавал только «арабскую колу». С каждым днем этот простой, но очень дружелюбный район, где люди любого происхождения общались без каких-либо непреодолимых барьеров, постепенно превращался в оплот одной единственной группы, которая поставила во главе угла неписанный, но вполне реальный фундаменталистский закон.

Что представляет собой Рамадан? Какой-то особый период?

Я видела лицо умеренного ислама, который самоутверждался, но при этом не требовал отрицания чего-то Иного. И только гораздо позднее, собирая сведения для своей книги, я узнала, что именно в этот период самые ярые сторонники ислама делали все возможное для навязывания своих порядков.

Не знаю, что он представляет собой сейчас, но когда я жила на улице Жана-Пьера Тэмбо, время рамадана мне даже нравилось. Рядом со станцией метро Куронн, перед витринами обычно аскетичных мусульманских магазинов на тротуаре стояли стеллажи с блинчиками, выпечкой, фруктами… В конце дня тут собиралась целая толпа людей, желающих купить вкусной еды и готовых праздновать почти всю ночь. Ощущалась некая возбужденность, напряженность в связи с физическим испытанием, но и гордость за то, что человек «продержался», какое-то обновленное чувство принадлежности к общине. Я видела в этом лицо умеренного ислама, который самоутверждался, ничего не запрещая при этом другим. И только гораздо позднее, когда я уже писала книгу, мне стало известно, что именно в этот период самые ревностные приверженцы ислама больше всего стремились навязать свои правила собратьям по вере. Некоторые даже стояли у полок со спиртным в супермаркете, чтобы «удержать», то есть отпугнуть мусульманских клиентов.

Инциденты подобные происшествию с официанткой в Ницце по-прежнему приводят в замешательство, как будто мы не хотим в это поверить. В чем причины такой осознанной слепоты?

Мы чувствуем замешательство, когда реальная действительность начинает напоминать карикатуру. В первом варианте моей книги присутствовала одна настолько скабрезная история, что я, в конце концов, решила вообще ее убрать - в том числе и для  того, чтобы защитить женщину, которая мне ее рассказала. Имам-фундаменталист, отец семейства, подарил леопардовое нижнее белье учительнице, которая вела занятия в классе его сына. Эта так называемая «анекдотичная» история очень меня смутила, потому что показала всю полноту лицемерия под маской добродетели. Мне казалось, что, рассказав эту историю, я предоставлю весомый аргумент всем тем, кто только и ждет чего-то подобного, чтобы посадить всех мусульман в одну «корзину», назвать их неудовлетворенными, озабоченными ханжами. Но я, наверное, не должна была проявлять столько щепетильности. Во Франции никто не скажет, что критиковать священников-педофилов это то же самое, что клеймить всю католическую церковь. Мы мучаемся угрызениями совести по поводу прошлой «цивилизационной миссии» Запада, которая не дает нам подходить с такой же оценкой к представителями бывших колоний. Таким образом, у нас стараются не говорить об «исламистских террористах», как будто ислам не имеет никакого отношения к таким экстремистам. Что же касается нападения на официантку или иммигрантов-насильников из Кельна, то у нас предпочитают рассматривать их как «отдельные случаи» из страха чрезмерных обобщений. Для подобных опасений основания, конечно же, есть, но разве можно запрещать себе рассуждать о природе фрустрации и сексуального насилия? Что бы мы сказали тому, кто заявил бы, что политика колониализма это всего лишь совокупность поступков отдельных людей?

Какую роль в этом отрицании играет зародившееся в 1980-х годах антирасистское движение?

Самую простую и действенную: антирасист никому не даст в обиду своих «друзей», будь то араб или черный, он канонизирует иммигрантов и мусульман, исторических страдальцев, которых нужно уважать такими, какие они есть. Если расизм существовал на самом деле, то защита его жертв – по сути своей благородная цель - не воспринималась такой, какой она, как это ни парадоксально, стала, а именно: отрицанием живущих среди нас людей из плоти и крови. Причем, ни у кого не было соседа «иммигранта» или «мусульманина»! Любое несогласие с иммигрантом и мусульманином сразу же клеймилось как «расизм». Все должны были мыслить одинаково, а свобода слова была ограничена. Мнения разделились после того, как в 1989 году иранский аятолла Хомейни публично проклял британского писателя Салмана Рушди в своей фетве и призвал убить его. Но нетерпимость для большинства так и осталась признаком Запада. Рушди «сам напрашивался, оскорбляя ислам». После стрельбы в редакции Charlie Hebdo и бойни Батаклана отстаивать подобную точку зрения во Франции стало сложнее. Но у нас все равно сохраняется тенденция к тому, чтобы искать оправдания для других и винить себя.

В данном случае, в Ницце, напали на женщину. Не кажется ли вам, что феминизм боится в открытую заняться проблемой ислама и женщин?

У феминисток нет единого мнения по отношению к исламу. Это видно на примере вопроса о ношении хиджаба. Некоторые считают, что подобный запрет равнозначен навязыванию культурной «модели» и отрицанию свободы выбора тех, кто носит ее по религиозным убеждениям. Другие же наоборот утверждают, что разрешить хиджаб  - значит принять то, что женщины во Франции закутываются с головы до ног по приказу мужей, отцов и братьев. Лично меня возмущает, когда женщины ходят в хиджабе или чадре. И в то же время я спрашиваю себя, не лучше ли вообще обойтись без запрета, чтобы не превращать их в «мучениц»? Тем более что добиться повсеместного применения таких мер невозможно. Да и можно ли ввести ответственность за ношение хиджаба, не трогая при этом одеяние монахинь? Как бы то ни было, решительные действия нужны в том, что касается соблюдения наших республиканских принципов, законов, которые лежат в основе общественного договора во Франции: равенство полов, светское общество, свобода. Иначе говоря, каждый может одеваться, как хочет, но никакое «право на культурное отличие» не означает, что девочке можно запрещать посещать уроки физкультуры и участвовать в школьных экскурсиях, а затем принудительно выдавать ее замуж.

Пострадавшая официантка был мусульманкой. В рамках вашей книги вы сказали бы, что мусульмане сами становятся первыми жертвами фанатиков?

Вряд ли найдется только один критерий, который определяет чью-либо уязвимость перед исламистами. Это означает только, что мусульмане их любимая мишень.

Уязвимость перед лицом исламистов сложно определить по какому-то одному признаку. При этом мусульмане – излюбленная цель исламистов. В своей книге я рассказываю историю одной туниски, матери одноклассника моего сына. Она записала его в католическую школу, чтобы уберечь от плохой компании и плохих оценок. Она пожертвовала 50 евро из месячной зарплаты и результаты не заставили себя ждать. Успеваемость мальчика стала повышаться, у него появились друзья. Однако имам-фундаменталист пришел к ней домой и заявил, что не позволит ему учиться в католической школе. Женщина была неграмотной, и ей не на кого было положиться за пределами узкого круга тунисской общины. Иначе говоря, она была не в том положении, чтобы ссориться с имамом. В итоге ей пришлось забрать сына из школы, хоть это и поставило под угрозу его будущее. От такого развития событий не застрахован никто, пути фанатизма неисповедимы. Я знала там одного подростка, которого сделали дилером, потому что «маленьких белых ребят реже проверяют». Несколько лет спустя некоторые его приятели стали исламистами. Он начал получать видео и призывы последовать за ними. Его мать приложила все усилия для защиты сына. И возненавидела свой район.

Сейчас вы живете в Соединенных Штатах. Как американцы относятся к напряженности вокруг ислама во Франции?

Конечно же, какой-то единой позиции по отношению к исламу во Франции у американцев не существует. Но схематически можно обрисовать две противоположные точки зрения. Одни это в большинстве своем самые обычные люди, которые после событий 11 сентября 2001 года не видят ничего хорошего в исламе и практически не интересуются жизнью мусульман во Франции. Для них любой мусульманин это потенциальный террорист… Другие относятся преимущественно к американской элите и с большой подозрительностью относятся к нормативному универсализму во французской традиции, поскольку в Америке коммунитаризм считается чем-то совершенно обычным, даже положительным явлением. В подобной перспективе мусульмане во Франции представляются жертвами коллективных предрассудков. Отсюда возникает склонность читать нотации и давать уроки. Но в Соединенных Штатах численность мусульман не превышает 3 миллиона человек, то есть всего 1% населения. Получается своеобразный поворот ситуации 1920-х годов на 180 градусов, когда во всей Франции насчитывалось не более 5 000 чернокожих, а в Париже была в моде «негрофилия». Тогда французская элита вовсю критиковала «американский расизм».

 


Источник: lefigaro.fr





close Не показывать больше
Теперь читать новости на мобильном телефоне стало ещё удобнее
Скачай новое приложение obzor.press и всегда будь в курсе последних событий!