Присоединяйтесь к нашим группам

Интервью Сергея Удальцова — о первых днях на свободе и событиях, которые произошли, пока он сидел

Интервью Сергея Удальцова — о первых днях на свободе и событиях, которые произошли, пока он сидел
8 августа на свободу вышел координатор «Левого фронта» Сергей Удальцов, один из главных российских левых активистов и самых заметных участников акций протеста 2011–2012 годов (а до этого — сотен других уличных акций; административных задержаний за них у него десятки). В июле 2014-го Удальцов получил 4,5 года колонии за организацию массовых беспорядков на Болотной площади в мае 2012-го (с февраля 2013-го и до приговора Удальцов находился под домашним арестом). Своей вины Удальцов не признал. Корреспондент «Медузы» Евгений Берг поговорил с Удальцовым о первых днях после выхода на свободу — и о событиях, которые он пропустил, находясь в колонии.
12 08 2017
00:10

— Ваши первые впечатления после трех дней на свободе?

— Эмоции, которые я сейчас испытываю, одни из самых сильных в моей жизни. Я несколько лет был лишен общения с близкими, возможности свободно ходить по улицам, разговаривать с людьми. Четыре с половиной года находился в замкнутом пространстве. Ты выходил на воздух — понятное дело, — но все огорожено забором, видишь узкий круг людей и больше ничего. Когда выходишь, сносит немножко крышу — в хорошем смысле. Ярчайшие эмоции, эйфория, как заново родился. Сейчас у меня такие сказочные дни — всё и все радуют, люди, жизнь — все прекрасно. Даже несмотря на то, что в интернете всякую ерунду пишут.

— Что за ерунду?

— Я плавно вхожу обратно в интернет, стараюсь дозировать — сразу обрушивать на себя такой поток информации опасно для деятельности головного мозга. Но все равно читаешь какие-то глупые комментарии про себя. Что я выйду и начну обслуживать Кремль, или, наоборот, через месяц опять в тюрьму сяду. Я с юмором ко всему отношусь, не знаю, сколько это продлится, но пока полный позитив. Я уже ходил по улицам, некоторые люди даже подходили, жали руку — мне это было странно. Удивительно, что какие-то люди помнят, это приятно. 

 — У вас появилось ощущение, что Россия изменилась за это время? Прошло немного времени, но случилось слишком много событий.

— Я бы не сказал, что есть ощущение, будто все кардинально изменилось. Те же люди, обстановка вокруг. Политическая обстановка, конечно, изменилась, но каждый год что-то меняется. Не скажу, что что-то необратимое произошло. Изменились нюансы — будем к ним приспосабливаться. В целом, думаю, удастся довольно быстро адаптироваться к реальности.

— Все же произошло, как минимум, одно принципиальное изменение — Крым.

— Ситуация не такая, что люди, здороваясь с тобой, спрашивают «Ты за Крым или против?» — и если ты с ними не совпадаешь, отходят и проклинают тебя. Не так все ужасно. Наверное, дальше я больше это почувствую, но люди адекватные всегда найдут общий язык. Я свою позицию еще в 2014 году выразил, когда был под домашним арестом. Для меня главное — волеизъявление граждан. Может, этот референдум 2014 года не был идеальным по форме и организации, но, думаю, что если сейчас его организовать по всем международным стандартам, результаты бы не сильно отличались. У меня много знакомых в Крыму — настроения не сильно изменились, и тогда они были пророссийские, и сейчас.

— Вы говорите «не идеальным по форме» — вообще, там все контролировали российские военные.

— Конечно, процедура была организована на скорую руку. Там были эти люди, но у меня нет информации, что они кого-то под дулом автомата вели голосовать. Мне кажется, что это преувеличенная ситуация, будто там все были обязаны голосовать. Мы видели эти кадры, сообщения СМИ — большинство людей шли голосовать по зову сердца.

У меня больше вопросов к нашей власти из-за того, что они в целом упустили ситуацию по Украине. На [бывшего президента Украины Виктора] Януковича слишком полагались, ослабили бдительность. Выделялись же большие деньги на развитие общественных организаций на Украине, выступавших за развитие взаимоотношений с Россией. Они должны были сыграть мобилизующую роль, показать, что не вся Украина разделяет неонацистские лозунги, которые, конечно, звучали [на Майдане во время антиправительственных выступлений в 2013–2014 годах]. Они должны были не дать осуществиться дальнейшем событиям в том виде, в котором они осуществились.

— А в каком виде, по-вашему, события на Украине должны были осуществиться?

— В виде уличной мобилизации — как поднялся Донецк, или как в Харькове пытались. Еще не было никаких вооруженных столкновений, просто люди выходили к администрациям, говорили, что не приветствуют события в Киеве — по содержанию. Уличный протест — нормально, но содержание Майдана, конечно, меня не радовало. [Нужно было дать] максимальные полномочия регионам, чтобы не были ущемлены люди, которые хотят говорить по-русски, вести бизнес с Россией. Все происходящее для меня — большая боль, потому что у меня родственники с Украины, жена.

И из-за позиции по Крыму я наверняка попал в черный список [невъездных на Украину], и не смогу повидаться с родственниками. Вот это для меня чудовищно. Надо всеми силами идти к миру с Украиной, это наш самый братский народ. Возможно, улучшение произойдет со сменой власти и в Киеве, и в России.

— А вам кажется, что в России такое скоро произойдет?

— Все всегда возможно. Просто для этого необходимо стечение ряда факторов. В этом году мы отмечаем события 1917-го — если посмотреть, сколько факторов тогда совпало, становится понятно, как в истории такие вещи происходят. Как говорил Ленин: «Вчера было рано, завтра — поздно, а сегодня надо действовать». Потенциальные возможность для смены власти есть. Есть политические настроения среди наших граждан. Я в тамбовской колонии общался с заключенными, которые хоть и далеки от политики, настроены к власти критически.

— Расскажите подробнее про этих людей.

— Сегодня в колониях в основном сидят за всякие глупые несерьезные преступления — кражи незначительные и тому подобное. Очень много наркоманов, которых, конечно, надо лечить, но государство, видимо, считает, что практичнее и дешевле просто их сажать. Таких людей, которых лишать свободы необязательно, там процентов шестьдесят. Ребята, которые сбились с пути.

Там в основном тамбовчане сидят. Мы постоянно общались — низкие зарплаты, трудно найти работу, социальные гарантии слабенькие. Кто-то едет в Москву и другие крупные города, пытается заработать, там их сладкая жизнь засасывает, и они становятся на сомнительный путь, попадают в странные полукриминальные истории. Их государство с радостью сажает, порой мне кажется, что просто отрабатывает какой-то план.

— Как вам жилось в колонии? Нет ощущения, что вы испытывали сильный дискомфорт. Легко находили со всеми общий язык?

— Если человек здравый, он в таких местах легко адаптируется и найдет общий язык с другими заключенными. Если он до этого жил честно и за собой ничего не чувствует, будет легко выстраивать взаимоотношения.

Мне еще помогало умение взаимодействовать с людьми — общественно-политическая деятельность подразумевает очень много общения. Понятно, особых друзей не появилось — там не принято сильно доверять друг другу. Но были люди, с которым сложились довольно теплые отношения, мы будем их поддерживать и после освобождения. В основном — да, было достаточно ровное, бесконфликтное общение. Психологических проблем у меня особо не было. Физически тоже не ослаб — там вполне здоровая полезная пища, физкультурой можно заниматься. Не хочу сказать, что мне там нравилось. Все равно давит изоляция, ощущение бесцельной траты времени. Еще, конечно, идиотизм режима содержания — хождение строем, форма одежды, лечь спать вовремя, подняться вовремя. Но потом привыкаешь. Повторю, если ты нормальный человек, жить можно. Было давление со стороны администрации, выписывали какие-то взыскания, чтобы я не мог условно-досрочно освободиться. Насилие, избиение, издевательства — я этого не наблюдал.

— Когда вам не дали условно-досрочного освобождения, какие были эмоции?

— Когда я подавал ходатайство, у меня уже столько взысканий было… Подавался на УДО, только чтобы подготовиться к работе с Европейским судом [по правам человека], у нас же там жалоба давно лежит, и это был дополнительный штрих. Иллюзий у меня никаких не было, поэтому и отказ меня особо не огорчил.

— Что-то из тюрьмы вы для себя вынесли?

— Начинаешь ценить намного больше самые базовые вещи — семья, близкие люди, дело, которым ты занимаешься. Я понял, что политическая, общественная жизнь не должна заслонять близких людей, семью — надо сделать так, чтобы это нормально сочеталось. И еще один простой вывод: ничего страшного в тюрьмах нет, не надо туда стремиться, но и панически бояться тоже нечего. Если ты уже встал на какой-то путь, борешься за свое дело, то страху там не место. Этот опыт со мной, и это позитивный опыт.

— Агитировали там людей?

— Администрация, когда меня привезли этапом, видимо, дала информацию, что я какой-то опасный преступник, который вращался в высших эшелонах власти, готовил переворот — так я по разговорам ощущал. Я заключенным, конечно, все объяснял. Часто звучало такое: «Да, есть оппозиция, мы бы поддержали, но не видно консолидированных действий, разброд». Тут они бьют в точку. Действительно, оппозиция раздроблена, нет даже минимальной солидарности. В 2011-12 годах нам удалось немножко скоординировать работу, и мы сразу видели результаты — мощные акции протеста. Появился альтернативный центр политической силы, и какое-то время, пускай непродолжительное, у людей было ощущение, что можно добиться серьезных перемен. Мы ходили к президенту — тогда это был Медведев — обсуждали реформы, создавали рабочие группы. Это был прорыв. Он был достигнут, на мой взгляд, потому что люди разных взглядов сели за один стол и смогли действовать вместе.

— И почему тогда все развалилось?

— Координация исчезла. Субъективные причины были — излишние амбиции многих лидеров, желание на себя одеяло перетянуть.

— Про кого конкретно вы говорите?

— Я бы не стал на кого-то одного или нескольких ответственность возлагать и пальцем указывать. Со стороны, может, кто-то скажет, что Удальцов тоже вел себя неправильно, хотя мы как раз старались максимально держать консолидированную позицию, сохранять единство. Но пошел фарс, люди стали себя рекламировать, пошел пиар ради пиара. 

— Вы про Навального?

— Ряд людей, не буду называть кого-то одного. Протестное движение того времени оказалось неожиданным явлением. Все [лидеры] сами удивились, сколько народу вышло [на митинги протеста 2011–2012 годов]. Это были немножко детские эмоции — повыходили, всё хорошо, а потом с мая 2012-го начались репрессии, чтобы у людей отбить охоту выходить на акции.

— Так ведь и отбили. Отбили охоту у людей выходить на улицу.

— Я и говорю: инфантильность. Люди выходили как на какой-то хэппенинг, праздник. С одной стороны, это хорошо, но, с другой — не было понимания, что нужно настраиваться на долгую борьбу, что понадобится сильная воля.

— Сейчас ощущение, что пространство для уличной политики сократилось. Вам как человеку, который во многом сделал имя благодаря уличным протестам, что делать?

— Безусловно, эта проблема сегодня есть. Пару лет назад был спад максимальный. Сейчас, мне кажется, ситуация начинает меняться. Ура-патриотизм сходит, люди начинают отделять крымские события от остальной политики. А у элиты — пир во время чумы. Кризис, а они продолжают шиковать. Президент наш никак не может, а то и не хочет призвать их к порядку. Народ все это видит. Я не буду сейчас какие-то временные прогнозы делать, но мне кажется, готовность людей выходить на мирные акции будет расти.

Спрашивают: «Чем вы будете заниматься?» Моя миссия сейчас — возрождать, насколько это возможно, координацию разных оппозиционных политических отрядов. Надо и среди левых навести порядок — в первую очередь. Мне ближе запрос на левопатриотическую сильную оппозицию. Уровень жизни остается низким, и что нас ждет после марта 2018 года [когда пройдут выборы президента России] — это вообще серьезнейшая проблема. Левый фланг раздроблен, парламентские партии вросли в думские кресла, мало новых людей. Будем над этим работать.

«Левый фронт» в свое время выполнял функции консолидации: мы объединяли небольшие группы левых активистов, проводили уличную мобилизацию. Поэтому «Левый фронт» надо возрождать. Уже этой осенью мы проведем работу среди непарламентских левых организаций — в Москве, в других городах. Попытаемся активизировать работу, точек приложения усилий сегодня масса. Пока более локальные, но в свете грядущих выборов будет и общефедеральная повестка.

И надо выстраивать координацию всей оппозиции. Не хочу сказать, что я для всей оппозиции — суперавторитет, но какое-то влияние, надеюсь, у меня есть.

— То есть вы хотите занять посредническую позицию?

— У меня есть моральные основания обращаться к людям, призывать их к координации действий. Должна быть и у левых, и либералов, и у националистов общая повестка, так? Было бы желание.

— Про антикоррупционные акции 26 марта и 12 июнявы слышали? Как к ним относитесь?

— Я вообще хорошо отношусь к любой активности граждан. Борьба с воровством чиновников — против этого тоже можно выступать. Просто эту мобилизацию можно расширять, чтобы не один человек или одна структура выступала организатором этих процессов. Потому что кого-то это неизбежно оттолкнет. Коалиция тем и хороша, что позволяет значительно расширить количество участников. Когда выходило 100 тысяч человек, там было разделение людей [по взглядам], но их совокупность — это была серьезная масса людей. 26 марта вышли люди, но по количеству это не была критическая масса. Понятно, что Навальный ведет свою президентскую кампанию, это его право, но не все готовы Навального поддерживать. Если свести все к этому, пострадает массовость.

— Вот вы говорили про мирные акции, но шествия 26 марта и 12 июня были не согласованы.

— Есть у меня некоторые сомнения на этот счет. Я думаю, мы поговорим [об этом], когда будем встречаться с тем же Навальным и с другими.

Я считаю, неправильно втемную людей использовать. Если мы выступаем за демократические перемены, надо этому следовать во всех действиях. А манипулировать людьми, подставлять их под агрессивные действия [полиции] неправильно. Если у нас будет какая-то совместная работа, этот вопрос всегда будет стоять жестко. Иначе подорвем доверие у многих.

— В 2012 году вы были доверенным лицом кандидата в президенты от КПРФ Геннадия Зюганова. Сейчас бы вы согласились сотрудничать с ним?

— На левом фланге я всегда был за максимальное взаимодействие всех сил. Конечно, мы будем с КПРФ взаимодействовать. Да, не все там идеально, слишком большая системность, встроенность в вертикаль. Но там огромное количество прекрасных людей на местах, да и среди руководства. Но нужно обновление, иначе произойдет деградация левого движения.

— Вы думаете, системные коммунисты захотят мобилизоваться, если будет протестный потенциал?

— Проблема стоит очень остро. Я знаю, что среди рядовых активистов настроение участвовать в протестных кампаниях очень сильное. У руководства есть разные мнения. Слишком осторожничают порой. Это и в 2012 году было проблемой. Мы убеждали руководство КПРФ, что надо войти в массовый протест, укрепить там позиции. И отдельные представители, депутаты от КПРФ тогда участвовали. Но в целом, вовлечь КПРФ не удалось. Это ослабило движение.

Но пока я не говорю про [полноценное] взаимодействие с КПРФ или с либеральными структурами. Давайте хотя бы протестные кампании на левом фланге сделаем консолидированными. Надо начинать с себя, а в потенциале нет ничего невозможного. КПРФ и «Справедливая Россия» — структуры с большим количеством сторонников, которые сегодня не находят применения — сидят без дела или занимаются какими-то ритуальными мероприятиями. Надо об этом говорить открыто, и, может быть, ситуацию в ближайшей перспективе удастся изменить.

— Вы говорите про посредническую работу, но за четыре с половиной года ваш политический капитал практически обнулился. Как будете наверстывать?

— Вот я только вышел, а в интернете сразу сотни людей присылают письма, говорят, что хотят включаться в активную деятельность. Я их, конечно, спрашиваю: «А чего вы эти годы ждали? Без меня не было возможности?» Я свою задачу вижу не только в посреднической работе, но и в занятии реальной политикой. Сегодня для меня открыты уличные возможности, работа с группами активистов.

— То есть планируете выводить людей на улицы?

— Поле для деятельности широкое. В ближайшие недели и месяцы задача — реанимировать «Левый фронт», подключить новых людей. Надеюсь, уже осенью мы будем заметны на уличных мероприятиях, постараемся участвовать в общих акциях. Называть даты немножко преждевременно, но я думаю, это все не за горами.

— В соцсети будете выходить? Сейчас вот видеоблоги среди политиков вести модно.

— Безусловно, социальные сети — это пространство для активнейшей агитации. Такая задача стоит, в ближайшее время мы наладим эту работу, будет какой-то видеоматериал, комментарии по злободневным вопросам. Вообще, будем играть активную роль в наших политических процессах. Сейчас буду предлагать нашим левым союзникам выйти 7 ноября, в столетие революции, на единую мощную демонстрацию. Было бы правильно выйти, не дробясь на политические колонны. Уж в такой-то день можно соединиться. Сейчас как работает пропаганда? Есть власть — и есть уличная, но прозападная оппозиция. «Или мы, или эти ребята, которые работают на Вашингтон и Брюссель». Надо этот стереотип менять, 7 ноября, мне кажется, хороший повод.

— А кто выйдет на этот марш? Сколько лет будет этим людям?

— Там место для всех найдется — хоть пенсионер, хоть пионер! Под идею общей акции придут и новые люди, которые до этого скептически на все смотрели, в том числе, и молодые. Я думаю, в крупных городах это могут быть серьезные, многотысячные акции. Можно будет показать всей стране, что на улице присутствует и третья сила, она не умерла, она в боевом, дееспособном состоянии. Я думаю, что все будет у нас хорошо, смотрю в будущее с оптимизмом, семья рядом, поддерживает. Все эти годы меня не сломали.

— Как раз по поводу семьи. У вас двое детей, они выросли за то время, пока вы были в заключении. Как вы говорите с ними о том, что произошло?

— На самом деле, когда меня изолировали, они были достаточно взрослые. Старшему сыну тогда было 11 с половиной, и младший был не совсем маленький. Они все понимали, мы [с женой] от них ничего не скрывали, и [тюремный срок] не было для них каким-то ужасным шоком. Конечно, неприятно и тревожно, но они находились большую часть времени у родителей моей жены на Украине, чтобы здесь не подвергаться опасности. Мне кажется, они все правильно воспринимали, у нас хорошие взаимоотношения.

— На акцию 7 ноября вы их возьмете?

— Предложить могу. Насколько у них будет желание… У них пока мировоззрение — и общественное, и политическое — формируется. Я не считаю правильным их искусственно, насильно куда-то втягивать, тащить на мероприятия, чтобы пройтись перед журналистами — вот я и мои дети. Это дешевый пиар. Чуть повзрослеют, сами определятся. Буду рад, если они станут мне помощниками. Если пойдут другим путем, не думаю, что наши отношения сильно испортится. Пока моральную поддержку я от них ощущаю, мне достаточно.


Источник: https://meduza.io/





close Не показывать больше
Теперь читать новости на мобильном телефоне стало ещё удобнее
Скачай новое приложение obzor.press и всегда будь в курсе последних событий!